В беларуских колониях возможности поддерживать связь с близкими ограничены, а политзаключенных могут и вовсе лишить звонков, свиданий и переписки. Заключение становится испытанием и для семейных отношений: некоторые пары распадаются, пока один из партнеров находится за решеткой. После освобождения человеку приходится заново выстраивать отношения с близкими и привыкать к жизни на свободе. Он может выйти из колонии одиноким и не готовым к ней: за годы за решеткой успевает вырасти страх перед обычной жизнью. «Медиазона» поговорила с правозащитниками Марфой Рабковой, Настой Лойко и Владимиром Лабковичем о том, что они видели изнутри колоний, как сами возвращались к жизни на свободе и какой видят систему подготовки заключенных к освобождению.
«Бывает так, что у человека нет радости от скорого освобождения. Смешанные чувства. Кто-то до слез хочет остаться в колонии. Там лучше, чем в обычной жизни. В обычной жизни нет дома, нет еды. Это не единичные случаи», — рассказывает правозащитница Марфа Рабкова. Она провела в заключении более пяти лет и много общалась с другими заключенными — в том числе из профессиональных соображений.
«Я говорил с одним заключенным, он мне признавался: выходить через три года, но я лучше что-то сделаю тут такое перед освобождением, чтобы даже не выходить, меня там никто не ждет, некуда возвращаться», — рассказывает правозащитник Владимир Лабкович.
Он провел за решеткой 4,5 года. Его и группу других политзаключенных вывезли из Беларуси в декабре 2025 года. В Литве он воссоединился с семьей.
«Мозг привыкает жить в изоляции. И даже такие простые вещи, как сходить в магазин или пройтись по улице, очень сильно впечатляют в первое время. А потом появляется фрустрация и ощущение, что ты никому не нужен. Мне было проще: меня встретила семья, они ждали меня в изгнании. Но к жизни в любом случае возвращаться тяжело», — говорит он.
По поведению заключенной в ИК обычно видно, что скоро ей выходить на свободу, рассказывает Марфа Рабкова. Она называет это «синдромом освобождения»: человек переживает, паникует, бывает сам не свой. Это касается большинства заключенных — и политзаключенных, и тех, кто отбывает наказание по другим статьям.
«Я знаю женщину, которая скоро должна выйти. Она отсидела 18 лет и понятия не имеет, что такое соцсети. Когда она услышала, что кто-то сел за лайк, спросила: что такое лайк? Я молчу уже о том, что изменились деньги, а человек 18 лет вообще никаких денег в руках не держал».
Рабкова тоже столкнулась с тем, что за время заключения изменилась привычная жизнь.
«Я, например, не понимала, во что сейчас люди одеваются. Ходила, присматривалась. Но я все равно осталась как бы в том, в чем я села. Я надеваю штаны, мне говорят — такие уже никто не носит. Это осталось в 2020-м. Понятно, что мода не изменилась кардинально и ты не выглядишь как фрик. Но все же хочется не отставать».
Наста Лойко рассказывает, что за время заключения люди могут утратить даже самые привычные бытовые навыки. Она провела в колонии около 3,5 лет.
«Там особенные отношения с деньгами. Мы их не видим и в руках не держим, они есть только на счету. Я в ЦИП была с одной женщиной, дважды судимой. Она рассказывала, что после второго освобождения забывала: в магазине нужно платить на кассе. Мы забываем, как готовить еду, ездить в транспорте, выбирать одежду».
Но тяжелее всего после освобождения бывает восстановить отношения с близкими, считают правозащитники. Некоторым некуда идти: близкие от них отвернулись и не хотят общаться. Кто-то развелся, у кого-то умерли родные.
«Одиночество, мужья, которые бросают, — это реальность женщин там. И то, как легко суды разводят пары просто из-за того, что один из партнеров в колонии, — это ужасно. Моя подруга сейчас в колонии через такое проходит, и не она одна. Система разрывает связи и делает так, чтобы у твоих родных была возможность от тебя отвернуться», — говорит Наста Лойко.
По словам Рабковой, подготовка заключенных к освобождению в колониях носит формальный характер. Сотрудникам нужно знать, по какому адресу человек встанет на учет после освобождения, и сказать ему, что он должен найти работу. О том, готов ли заключенный к жизни на свободе, в колонии почти не заботятся.
В колониях работает «Школа социальной адаптации»: за несколько месяцев до освобождения заключенных время от времени водят в клуб — обычно на 15–20 минут, иногда на час.
Там им показывают видео о финансовой грамотности, открытии ИП и последствиях «тунеядства». Иногда в колонию приезжают представители предприятий и предлагают заключенным работу после освобождения.
Для политзаключенных такая «школа» не предусмотрена.
По словам Марфы, на эти мероприятия водили и людей с небольшими сроками: несколько месяцев назад они были дома и скоро снова окажутся на свободе. При этом у них и у тех, кто провел за решеткой 10–12 лет, одинаковая программа «ресоциализации».
Параллельно администрация колонии выясняет, где человек будет жить после освобождения, и направляет туда запрос. Те, кто живет в квартире, должны письменно согласиться на то, что бывший заключенный будет жить вместе с ними.
«Есть такое требование, чтобы заключенные выходили с действующим паспортом. Но за паспорт нужно заплатить одну базовую, 45 рублей. Для колонии это большие деньги, и не у всех они есть. Мне, например, чтобы заработать такую сумму, нужно было два месяца работать на фабрике и ничего не тратить. Если денег нет и помочь некому, пишут заявление на гуманитарную помощь. Тогда пошлину можно оплатить из фонда отряда», — вспоминает Наста Лойко.
В колонии уделяют много внимания трудоустройству: после освобождения бывший заключенный должен как можно скорее найти работу. Поэтому в учреждениях иногда устраивают ярмарки вакансий. Представители предприятий, в основном швейных фабрик, проводят собеседования с заключенными.
«Это “8 марта”, “Коминтерн” и другие крупные фабрики. Бывает, что собеседования проводят по видеосвязи. Те, кто сидит давно, имеют опыт и прекрасно шьют, так что “гомельские” швеи очень ценятся в беларуской легкой промышленности», — говорит Марфа Рабкова.
В некоторых колониях есть возможность учиться: можно пройти курсы парикмахера, визажиста и даже программиста. Правда, все они платные, и оплатить их могут только те, у кого есть поддержка семьи.
«Но все равно я считаю это хорошей практикой. Там очень много молодых девочек с большими сроками по 328-й статье. Конечно, им спокойнее будет выходить на свободу, зная, что за спиной не только 11 классов школы, но и, например, курсы Python».
Правозащитники считают, что перед освобождением осужденным нужна психологическая помощь. Но, по их словам, сейчас она существует скорее формально: заключенные могут обратиться к специалисту, но, по наблюдениям правозащитников, в их колониях почти никто этого не делал.
«Было бы неплохо, если бы сам психолог инициировал такую подготовку, особенно перед освобождением человека с большим сроком. Но проблема в колонии с психологами еще и в том, что к ним нет доверия, их воспринимают хуже, чем людей в погонах. Одна психологиня у нас человека в ШИЗО посадила, такая вот специалистка. Сначала она вывела человека на эмоции, а потом пожаловалась оперативнику, что заключенная вела себя невежливо», — говорит Марфа Рабкова.
Люди, которым скоро выходить на свободу, сталкиваются и с тем, что медики в колонии отказываются оказывать им помощь. Особенно если для диагностики или лечения нужны дополнительные обследования, например УЗИ.
«Не раз такое было: человек обращается за помощью, а ему говорят — ну вот уже выйдешь, и на свободе вылечишься», — вспоминает Лойко.
«Администрация колонии организует жизнь по формуле “норма, форма и режим”. Они думают, что когда мы каждое утро как-то особенно хитро застилаем кровать, то это нас дисциплинирует и меняет нашу жизнь к лучшему. Но вообще должны быть совсем другие меры, в том числе работа с первопричиной преступления. Подготовка к освобождению — часть такой работы», — считает правозащитница Наста Лойко.
Правозащитники считают, что в первую очередь в беларуских колониях нужно менять систему отношений заключенных с близкими. Наста Лойко говорит, что ограничения на звонки и свидания, блокировка переписки могут в итоге привести к рецидиву. Человек, которого никто не ждет на свободе, может захотеть вернуться в привычную ему среду колонии.
Марфа Рабкова называет семью «самым терапевтическим» из того, что может помочь человеку измениться во время заключения.
«Я встречал людей, которые по 20 лет провели в колонии. Да, они ждут освобождения. Каким бы привычным для них ни был этот образ жизни, в заключении тяжело — и физически, и психологически. Все ждут освобождения, и все боятся: страшно остаться один на один с новыми, непонятными проблемами», — рассказывает Владимир Лабкович.
По мнению Насты Лойко, перед освобождением осужденным нужно разрешать больше свиданий и звонков с родными, чтобы они лучше понимали друг друга и заново учились жить вместе.
«В идеале это должна быть совместная программа для заключенных и их родственников. Или хотя бы подробные памятки для тех, кто ждет человека из тюрьмы».
Марфа Рабкова согласна с Настой:
«Родным можно начать с психологических статей о том, как общаться с людьми, пережившими опыт заключения. В семье, где кто-то отбывал срок в колонии, травмированы обе стороны — те, кто ждал, и тот, кто сидел. И кризисы нужно учиться преодолевать вместе. Крепкие семьи обычно справляются. Но надо понимать, что у тех, у кого большие сроки, семей почти нет».
В качестве одного из возможных решений Наста Лойко приводит практики других стран, где подготовка к освобождению предполагает более постепенное возвращение к самостоятельной жизни. Например, правозащитница рассказывает о пенитенциарной системе Швеции, с которой успела познакомиться до заключения.
«В тюрьме в Стокгольме нам показали помещение для свиданий. Там были диванчики, даже кроватей не было. Мы не понимали, как там проходят длительные свидания. А потом начальник этого учреждения пояснил, что в специальных помещениях нет необходимости: раз в два-три месяца заключенным разрешают провести выходные дома».
«Я сидела с гражданкой Эстонии, и она рассказывала, что там осужденных четыре раза в год на несколько дней отправляют домой, просто с “электронным браслетом” на ноге. Только представьте — провести праздники с детьми и семьей. Для человека в изоляции нет ничего важнее. У нас человек попадает в колонию, условно, когда его сыну пять, а выходит, когда тому уже 15. За это время он становится подростком, совсем другим человеком. Для всех было бы лучше, если бы родитель чаще мог бывать с ним».
«По словам Лойко, в некоторых шведских местах лишения свободы условия содержания напоминают беларуские колонии: заключенные живут по режиму, ходят в столовую в установленное время и сталкиваются с другими ограничениями».
Те, кто осужден по менее тяжелым статьям, отбывают срок в условиях, напоминающих «химию», и сами выполняют базовые бытовые задачи, например готовят еду. Это помогает им не терять навыки самостоятельной жизни. Перед освобождением даже осужденных по тяжелым статьям на некоторое время переводят в условия «химии», чтобы они снова привыкали самостоятельно вести быт.
Правозащитники считают, что колонии должны активнее помогать осужденным получать образование и находить работу.
«Я не встречал примеров, когда бывшим заключенным действительно помогали найти работу после освобождения. Не хватает зарезервированных рабочих мест и квот, которые позволяли бы человеку заранее подготовиться, переучиться, получить специальность или разряд. Бывает, что людей чему-то учат в заключении, но только в том случае, если это нужно производству самой ИК», — говорит Лабкович.
Отдельно правозащитник отмечает проблемы с трудоустройством политзаключенных. Многих не берут на работу из-за судимости по политической статье. Тем, кто оказался в «списке террористов», создают условия, которые фактически вынуждают уехать из страны.
«Человек практически лишается возможности устроиться на работу легально, потому что даже не может завести карточку в банке. Люди поражены в правах так, что даже при всем желании они не могут вернуться к нормальной жизни».
Редакторка: Ася А.