«Весь мир на стороне Украины, а мы — преступники». Пенсионерка, которую освободили с Тихановским — про соседок в камере, колонию и американцев

Галина Краснянская — гражданка Беларуси и Швеции. В Швеции она живет уже более 20 лет вместе с мужем и сыном. Сейчас она на пенсии, работала в сфере туризма и финансов. В Швеции она — активистка диаспоры, вместе с другими беларусами организовывала различные активности и мероприятия.

«Мама, мы чуть с ума не сошли». Родные 10 дней не знали о задержании

Четверг, 27 апреля 2023 года. Галина в Минске, в своей старой квартире. Она навестила пожилого отца и собирается обратно в Швецию: на автобусе до Вильнюса, оттуда самолетом. В коридоре — собранный чемодан, на столе — бутерброды к завтраку. Скоро выходить в дорогу.

В дверь несколько раз позвонили, стали настойчиво стучать. Галина Андреевна смотрит в глазок: кто-то закрыл его рукой, но потом руку убрали — за дверью несколько мужчин, один из них в камуфляже. Женщина открыла дверь.

«Я даже не поняла что случилось. Они как-то сразу распространились по всей квартире».

Дома провели обыск, изъяли ценности (которые до сих пор не вернули), Галину отправили в СИЗО КГБ. Родным сообщат о месте ее содержания только через 10 дней.

«Мама, мы тут чуть с ума не сошли», — напишет сын Галины в первом письме в изолятор.

Семь месяцев в СИЗО КГБ и «карцер»

Галина одна в комнате, стены обиты ПВХ — чем-то вроде мягкой искусственной кожи. При себе у нее ничего нет. Ей уже предъявили обвинение по статье об участии в военных действиях на территории иностранного государства. из-за помощи Украине.

От дверей камеры внутрь ведут не ступеньки, а плавный спуск вроде пандуса — с непривычки можно даже упасть. Женщина 32 дня (почти подряд, с небольшими перерывами) спускается и поднимается по этому пандусу.

«Я не знаю, зачем им эта комната, но я ее расцениваю как карцер. В первый день я провела в этой комнате где-то 11 часов. Потом меня отправляли туда то на два часа, то на шесть, то на 10. Как бог на душу положит. Это, конечно, стресс. Ты никогда не знаешь, как надолго это».

В «карцер» ее отправили за то, что она слишком дерзко разговаривала с начальником СИЗО.

«Я воспитана свободным человеком и со всеми говорю на равных. А тут приходит человек, и пробует учить меня жизни. Мне было даже смешно, хотелось сказать: "Мужик, спустись на грешную землю, что ты мне пытаешься сказать, ты ничего в жизни не видел кроме кгб-шных кабинетов"».

На ночь Галину Андреевну отводят в ее камеру, к соседкам.

«Там негодяев нет, исключительно приличные люди. Меня там приняли как родную. При задержании с меня сняли капроновые колготки, я осталась в ботинках и босиком. Девочки сразу же выдали мне носки. Напоили, накормили. В первой камере нас было четверо — со мной еще психолог, экономист и юрист. Потом меня еще несколько раз переселяли, и всегда были вокруг достойные люди — тестировщица, культуролог, студентка. С ними можно было пообщаться, обсудить разные книги».

В СИЗО КГБ Краснянская провела семь месяцев. Соседки скрашивали безрадостные бытовые условия.

«Вместо туалета в камерах — ведро с седалищем, которое выносят два раза в день. И двухярусные нары. Я лежу и думаю — 21 век, а как будто вернулась лет на 70 назад. <…> А с девочками всегда можно было пошутить. Я задумаюсь, а они говорят: "Ты как будто не здесь, а где-то на летней террасе кафе, в Париже"».

«Весь мир на стороне Украины, а мы — преступники»

Из СИЗО на суд Галину конвоировали в автозаке семеро милиционеров.

«Представьте, вас везут семь рыл, я иначе сказать не могу! Семь человек откомандировано! Ладно, если бы речь шла про маньяка, про серийного убийцу. Но тут я. Мысленно спрашивала себя — за чей счет банкет, граждане. Я же не проявляла никакой агрессии». Одна женщина сказала мне: «У них такой порядок.»

Будучи на свободе, дома, Галина называет именно суд самым тяжелым эпизодом в ее истории — из-за несправедливости, бесправия и невозможности на что-то повлиять. В качестве доказательства «финансирования», за которое ее осудили — фрагменты переписок. Этого оказалось достаточно, чтобы назначить приговор в 5 лет колонии. Не нашли банковских переводов, никто из беларуской диаспоры Швеции не дал показаний против нее. Краснянская также отказалась давать показания.

«Я своей вины не признала, не признаю и в целом я очень рада, что мне не пришлось идти против себя и писать прошение о помиловании. Потому что для меня это как на горло себе наступить. Я не революционер, но все это достаточно глубоко во мне сидит. Я не стала принижать себя, склонять голову. Может, это гордыня, но тем не менее. Я не сделала ничего плохого. Как это вообще возможно, весь мир на стороне Украины, а мы — преступники».

Телевидение — пытка

Галина Андреевна с другими заключенными смотрит «маргинальную передачу» «Мужское-женское» по тв. Она называет то, что происходит на экране «еще ничего», по сравнению с новостными и политическими выпусками на «Первом информационном», который заключенным приходится смотреть дважды в день (а заключенным-пенсионерам — четыре: вместе с первой и второй сменами).

«То, что там показывают — просто ужас, не знаю, как можно смотреть эту пропаганду. Для меня это было пыткой. Сначала можно было заниматься своими делами во время просмотра, но потом это отменили, и нужно было тупо смотреть в экран».

На работу в колонии Галина не ходила, но свободного времени все равно не было. День занимали обязательные просмотры телепередач и четыре построения. Два — для всех заключенных в 7 и 16 часов. И еще два для «склонных к экстремистской и иной деструктивной деятельности» в 10 и 20 часов. Нужно построиться на плацу перед отрядом и ждать переклички, вне зависимости от того, какая на улице погода. На это уходит полчаса или больше.

Пенсионеров не привлекают в колонии ни к каким работам, кроме дежурств, чаще всего нужно сидеть за столом у входа в отряд, встречать контролера, если он решит прийти, и докладывать ему — сколько людей сейчас на фабрике, сколько в отряде, сколько болеет, сколько в ШИЗО и тд.

«Хорошая новость в том, что приехали американцы»

В свободное время можно было выпить кофе и пообщаться с другой «домашней».

«У меня была соседка, тоже иностранка, она мне говорила — я вас приглашаю выпить кофе. Я говорила — с радостью приму ваше приглашение. И вот мы садились пить кофе, разговаривали. только о приземленном, бытовом: что купили в магазине, понравился ли фильм, который показывали на выходных. Вот такой наш отдых. Там надо беречь себя. Слишком сильные эмоции — это плохо сказывается».

Когда с работы возвращались остальные женщины из отряда, Галина расспрашивала их о последних новостях: что рассказывали на свиданиях близкиме, произошло на фабрике. Во время одного из таких разговоров Галина получила надежду на освобождение.

«Одна моя соотрядница, тоже политическая, сказала: "Хорошая новость — в том, что приехали американцы". А на следующий день меня вывезли из колонии».

Галина верила, что пять лет ей сидеть не придется. После того, как ее перевели в колонию, по «помилованию» выпустили первую партию заключенных. Пенсионерка прошения не писала, но веры не теряла.

«К тому же сын писал эзоповым языком, что шведы тоже не сидят сложа руки, прикладывают усилия».

Пока Галина была в колонии, у нее родился внук.

«Цирк с конями»

Галину сопровождают «крепкие молодые люди в балаклавах». Ее куда-то везут из гомельской колонии, на голове мешок, руки в наручниках. Полчаса-час-два. Кое-что ей все же удалось рассмотреть.

«К концу пути я поняла, что нас везут в СИЗО КГБ — по проспекту, мимо здания МВД и дальше. Еще часа полтора мы сидели с мешками на головах в самом СИЗО. Зачем это было нужно? Потом мешки сняли, а контролеры сизошные — в балаклавах. Я смотрю и не могу понять, что это за цирк с конями. Одному я даже сказала — вы знаете, я вас узнала. Вот так мне захотелось пошутить. Хотя я его и правда узнала. Его это немного смутило, конечно. Когда я там была в первый раз, никто балаклавы не носил».

Галину привезли в СИЗО КГБ вместе с еще одной политзаключенной — Натальей Дулиной. Сначала их развели по разным камерам, но потом им удалось встретиться — в душе.

«Мы с ней тогда посовещались, она говорит: "Если будут вывозить (за границу — прим.) — я бы очень этого не хотела". Ну а я наоборот. У меня же в Беларуси уже ничего нет, мой дом в Швеции. Я все время думала — вот напишу я помиловку, отпустят меня. Как я выеду потом, вдруг мне запретят? А если я буду под надзором»?

Следующим утром женщин посадили в машину в наручниках и с мешками на головах. Довезли до литовской границы, пересадили в другой автобус. Там уже сняли наручники и мешки, провели «перекличку» всех 14 узников.

«Тихановского назвали первым. Я даже сразу не поверила, обернулась и не узнала человека, так он изменился. Думаю — ого, с такими людьми везут! Меня это очень впечатлило».

Поговорить между собой не удалось: мужчина в балаклаве на переднем сидении кричал, чтобы все замолчали и опустили головы.

Сейчас Галина Андреевна вспоминает события, связанные с освобождением, с дрожью в голосе. А тогда никаких особых эмоций у нее не было.

«Меня не переполняла радость. Просто оправдались мои ожидания. Я была готова — вот оно, наконец, случилось то, о чем я молилась. Ну и еще это наверное связано с тем, что эмоции в колонии притупляются. Там всегда нужно сдерживаться. С нами был человек, когда мы въехали на литовскую территорию — он землю целовал. У меня такого желания не было. Все люди разные».

Уже у границы, когда освобожденных высадили из машины для оформления документов, у нее состоялся короткий разговор с Джоном Коулом, помощником Дональда Трампа.

«Вы свободны. Американское правительство вас освободило».