«Если ты впускаешь в себя тюрьму, ты из нее не выберешься». История «помилованной» политзаключенной, которую вывезли в Украину за несколько месяцев до освобождения

Имя героини изменено.

«Любая информация про помилование воспринимается двояко». Ночь перед освобождением

В женской колонии отъезд (освобождение и депортация в Украину — МЗ) у всех начался одинаково: нас по одной будили посреди ночи. Открываешь глаза, встречаешься взглядом с оперативником, он говорит: тихо сейчас вставай, ты уходишь. Почти никто из нас даже не собирал вещи сам, все сделали оперативники, чтобы быстрее, чтобы мы лишний раз не мелькали.

На то, что будет освобождение, ничего не указывало. Сейчас в колонии любая информация про это воспринимается двояко. С одной стороны, надежда — да, кого-то выпустят, этого хочется. Но с другой стороны — у тех, кто сидит давно, эти новости даже вызывают какое-то раздражение. Это защитная реакция на то, что тебя, скорее всего, снова не будет в этом списке. Девочки, конечно, поддерживают друг друга, но ресурс человека не бесконечный. Поэтому очень важно как можно быстрее забирать тех, кто давно сидит.

Я не думала, что попаду в этот список. Нас привели в карантин, первым делом окинула взглядом всех. Не нашла тех, кого хотела бы увидеть. И это очень странные чувства — ты в списке, но тех, кого ты любишь, в нем нет. У многих было удрученное состояние, ведь понятно: мы скоро уедем отсюда в нормальную жизнь, а они останутся. Утром говорили про то, что девочки сейчас пошли на работу. Встретились во дворике, обсуждают, кого не хватает. Собирают информацию понемногу.

«Нас принимали как освобожденных военнопленных». Украина

До границы нас везли на двух автобусах: сначала в наручниках, потом вместо них замотали руки скотчем и сказали натянуть шапки на глаза. Такой порядок, ничего не сделаешь. По документам мы все «экстремисты» и «террористы», могли вообще в три погибели скрутить. Через шапку мне были видны названия населенных пунктов: я поняла, что нас везут в Украину. Это, конечно, было полной неожиданностью, мы все думали о Польше или Литве.

В Украине с рук наконец сняли скотч. Там вообще с нами очень хорошо обращались: осмотр, помощь врачей, анализы, диетическое питание. За что им огромное спасибо. Конечно, после колонии хотелось сразу всего, но так же нельзя, так половина нашей группы просто из туалета не выходила бы. Нас принимали как освобожденных военнопленных.

За то время, пока мы были в Украине, мы пять раз спускались в укрытие. Потому что бомбят, потому что прилетает регулярно, да. Но страшно не было. Мой страх куда-то пропал еще в СИЗО.

В Украине и тут, в Европе, повсюду с нами волонтеры. Они решают все наши вопросы и проблемы, кормят, размещают, покупают все что нужно, все что мы хотим. Сейчас у нас все прекрасно. Главное не разбаловаться тут совсем, и своевременно вернуться в реальную жизнь, потому что она совсем не такая розовая и безоблачная. Хотя такая забота нужна после всего пережитого.

В ИВС били по ногам, в СИЗО начало портиться зрение

У меня все началось (заключение — МЗ) с ИВС, хотя я тогда вообще не понимала разницы: ИВС, СИЗО, колония. Для меня было одно слово — тюрьма. Это сейчас я, к сожалению, разбираюсь. В ИВС была самая жесть: там били ботинками по ногам за то, что недостаточно широко раздвигаешь ноги, когда стоишь лицом к стене. Нас вообще там водили в таких позах, что мы даже не видели лиц этих теток отбитых (сотрудниц ИВС — МЗ). Почти головой вниз. В шоке была даже моя следовательница, когда увидела, в каком положении меня к ней на допрос привели.

В последний день меня перевели в камеру, где раньше содержали бомжа. Там пахло мочой как в привокзальном туалете, не было никаких моющих средств, даже тряпки, чтобы избавиться от этого запаха. Моя соседка оторвала кусок от своего одеяла. Когда мы вдвоем немного отмыли эту камеру, меня забрали в СИЗО.

В СИЗО поначалу я просто сидела и наблюдала, как себя ведут люди, пыталась понять правила игры, как там все устроено. Хотя главной проблемой тогда был яркий свет диодных ламп: я в любой момент старалась закрывать глаза, чтобы они немного отдыхали. У меня никогда не было проблем со зрением, но за эти три года я надела очки. Хотя это и возрастное, наверное. Потом я узнала, что не все смены (сотрудники СИЗО — МЗ) разрешают, например, сидеть с ногами на кровати. А потом — что некоторые смены запрещают сидеть с закрытыми глазами.

Еще одной формой давления на меня были мои статьи. Одну статью мне то убирали, то снова она появлялась. От этого зависело, дадут мне 2-3 года или от 8 до 12. И окончательно сняли ее только под конец суда, когда был запрос срока от прокурора.

«Жаловаться нельзя, ты не в пионерском лагере». Колония

Когда ты оказываешься в колонии, то первое впечатление — это радость. Так много места, ты можешь выйти на улицу, это уже не клетка, не тюремный двор. В СИЗО мы почти не были на улице, мы не видели неба. В колонии уже видно улицу, цветы, деревья, дома за забором. Такое ощущение, что ты на шажок ближе к дому.

В отряде 90 человек, и вот там начинается твоя жизнь. Какие-то личности неподалеку от тебя будут между собой говорить, что всех политических нужно поставить к стенке, что вы фашисты и что Сталин правильно расстреливал таких, как вы. Практически все через это проходили, на это нельзя никак реагировать, потому что иначе это закончится ШИЗО. Это известные провокаторши, но если вступить в этот диалог, то останешься виноватой.

На второй день в отряде ты идешь на работу и сразу же оказываешься за машинкой. Ты уже сразу швея, требования те же, просто платят тебе по ученическому тарифу.

Первое время приходится очень тяжело, ты везде косячишь, на тебя везде кричат. Ты должен по кругу пройти все дежурства, поэтому многие заводят себе тетрадь, где в каждую клеточку пишут, что им сегодня нужно успеть — дежурство по умывальнику, туалету, ПВР, локальному участку и прочее.

Жаловаться нельзя, всегда нужно помнить, что ты не в пионерском лагере, где можно качать права. Нужно 20 раз подумать перед тем, как что-то сказать. Плакать нельзя тем более, зачем показывать свои слабости? Показывая свою слабость, ты показываешь, куда тебя можно ударить больнее. Там совершенно особенное общество.

Меня спрашивали, испытывала ли я психологическое давление. Там психологическое давление ежеминутно. Для нормального человека просто попасть в такое общество — это уже стресс.

Формально по режиму у нас есть час свободного времени. На практике его почти всегда стараются чем-то занять. Отправить на инвентарные работы, то есть что-то разгрузить-погрузить, любые строительные работы. Если пошел дождь, то весь этот час мы просто будем выгребать лопатами лужи. Или еще может быть внеплановый обыск, нас всех закрывают в отдельном помещении, а в это время переворачивают наши постели, вытряхивают все тумбочки.

И вот если этого всего нет, то в отведенный час тебе нужно успеть помыться — постирать, если что-то ты хотел приготовить и съесть, то тоже нужно уложиться в это время.

А при переводе из отряда в отряд ломается вся твоя выстроенная схема жизни, и тебе потом приходится заново все строить. Новый отряд — новый быт, новые знакомые. Многие худеют от стресса в первые недели после переводов.

«Полетели зубы, обострился артроз». Проблемы со здоровьем и информационный вакуум

Внешне я изменилась, похудела, хотя выгляжу неплохо. Я шучу, что «курорты» Гомельской области пошли мне на пользу.

На самом деле у меня обострился артроз, и это очень частое заболевание. У женщин, которые сидят за [швейными] машинками много лет, изуродованы пальцы, опухшие суставы. У всех болят спины, потому что сидишь за машинкой сгорбленная. Сидишь часами, а потом идешь в отряд снова сидеть и смотреть «Вектор». И единственная доступная тебе разминка — это таскать тяжести на инвентарных работах.

Как и у всех там, у меня полетели зубы, потому что это годы без нормальной стоматологической помощи.

Но самое тяжелое — это отсутствие информации про родных и близких, от родных и близких. Мы живем обычно в таких условиях, когда ты всегда можешь позвонить или написать человеку. А там ты ничего не можешь узнать здесь и сейчас. Нужно смириться с тем, что любая информация к вам попадет нескоро.

Звонки два раза в месяц и один раз видеозвонок, но ты не всегда дозвонишься. А если дозвонишься — дадут тебе три-четыре минуты, что ты за них успеешь? Информация в письмах тоже не оперативная. И не каждое письмо дойдет. К этому информационному вакууму сложно привыкнуть. Все остальное переживаемое.

«Называли друг друга синтепоновыми феями». Поддержка и солидарность

Я и многие другие девочки политические — мы все «книжные дети». И вот ты стоишь там на плацу мокрый, тебе очень холодно, но ты сравниваешь все это с другими тюрьмами, про которые ты читала в книгах, и тебе становится легче. Вдруг понимаешь, что бывало и хуже в человеческой истории: хоть «Архипелаг ГУЛАГ» возьми, хоть «Граф Монте Кристо». Это форма поддержки, это способ не унывать.

Там нужно стараться жить надеждой, светлыми мыслями, а не барахтаться в этом гадюшнике. Если ты впускаешь в себя тюрьму, ты из нее не выберешься.

Мы всегда старались что-то хорошее себе придумать. Например, друг друга называли синтепоновыми феями, потом что наша бригада работала с синтепоном.

Или в отряде мы пили чай с видом на море. Правда, какая-то 500-я линия от моря, но тем не менее. Где-то же это море существует! И вот ты себе сидишь и представляешь: волны, облака, чайки.

Сейчас нам надо отвыкать от той невероятной заботы, которой нас окружили волонтеры, и возвращаться к жизни. Мне проще, я не планировала оставаться в Беларуси, я собиралась уехать при первой возможности.

Мы с девочками обсуждали, что у нас появилась уникальная возможность что-то круто изменить в своей жизни. Раньше мы шли по накатанной колее, у нас была работа, трудовой стаж и все вот это. Мы просто жили в парадигме, где все налажено. А потом нас оттуда вырвали, выкинули, и есть возможность подумать, чем ты хочешь заниматься на самом деле. Может, не тем, чем ты занимался 20 лет, может эту страницу пора перевернуть? Жизнь очень короткая, нужно подумать — может, на самом деле ты хотел чего-то другого?