«Я понятия не имел, что за комментарий могут задержать». Политзаключенный — о колонии, дочери и невозможности остаться в Беларуси

На сайте фонда BYSOL открыт сбор в поддержку Алексея, ему необходимо оплатить аренду жилья, купить зимние вещи, пройти медицинское обследование. Поддержать сбор можно по ссылке — сегодня последний день. Не делайте переводы с беларуских и российских карт.

«В КГК сказали, что могут только посочувствовать». Свобода с ограничениями

35-летний Алексей Прохоров уже четыре месяца живёт в Польше. Из Беларуси он уехал после того, как провел почти три года в заключении по политическому уголовному делу. Алексей планировал остаться на родине — работать и быть рядом с семилетней дочерью. Но жизнь на свободе оказалась иной.

Пока Прохоров находился в колонии, КГБ внес его в «список террористов». После освобождения это обернулось множеством ограничений: Алексей не мог открыть банковский счет, распоряжаться имуществом и решить другие базовые вопросы.

Сначала он пытался бороться — обращался в банки, несколько раз ходил в КГБ и Комитет государственного контроля (КГК).

«В госконтроле отправили в КГБ, чтоб они меня исключили из списка террористов. К КГБ я подошел, посмотрел на эти огромные двери, из которых никто не выходит, думаю — лучше позвоню. А на горячей линии меня снова в КГК отправляют, мол, они блокировкой счетов занимаются. А в КГК меня снова отправили в КГБ и сказали, что могут "только посочувствовать".

В итоге я написал письмо в КГБ, что я на грани выживания, не могу работать. Написал, что я со слезами на глазах понял свои ошибки, хочу остаться в Беларуси и участвовать в жизни страны. Ждал ответ три или четыре месяца — не получил».

В КГК Алексею в итоге сообщили, что он может открыть счет и получать деньги — но не больше прожиточного минимума, около 500 рублей. Для этого ему нужно было написать заявление и подробно указать, на что именно пойдут средства — например, на еду и оплату коммунальных услуг.

«Меня такая ситуация, конечно, не устраивала, мне надо за что-то жить, у меня есть дочь, которой нужно помогать. Тогда я точно понял, что надо уезжать — делать тут больше нечего».

«Протирала рамку и говорила, что хочет к папе». Дочь

В заключении Алексей больше всего думал о дочери — скучал и писал ей письма. На момент его задержания девочке было четыре года. Ей сказали, что папа уехал по работе.

«У бабушки стояла наша семейная фотография. Она когда к ней в гости приходила, брала тряпочку, протирала рамку и говорила, что хочет к папе. Однажды зимой они с мамой возвращались из садика, во дворе стояла моя машина, и как-то так падала тень от фонаря, что ей показалось, что я внутри. Она туда со всех ног побежала. Прибегает — а там никого нет. Обняла эту машину и пошла в слезах домой. Когда мне это написали в письме, у меня просто сердце рвалось на куски».

«Я понятия не имел, что за комментарий могут задержать»

Минчанина задержали за комментарий в соцсетях. Под постом о насилии силовиков в 2020 году он написал: «Люди, вы имеете дело с братками из 90-х, это не милиция, вы и дальше будете гулять по площадям или начнете мочить в сортирах это быдло». Силовики пришли к нему более чем через два года — в 2022-м.

«Я все эти годы ничего не помнил. Я даже понятия не имел, что за комментарий могут задержать — с ОМОНом. Когда меня спросили, знаю ли я, за что меня задержали, я ответил, что нет. Они рассказали, что из-за комментария, я сначала даже не поверил — подумал, что это прикол.

Ворвались с оружием, амуницией. Был даже бронещит. Пистолет в лицо наставили. Но я все равно не понимал — почему, за что. Вслух этого не говорил, но была мысль: может, сейчас разберемся и все выясним, может, это какая-то ошибка. Но оказалось как оказалось».

«Смирись». Суд и приговор

Дальше последовали обыск, допрос в Следственном комитете и карцер на Окрестина — летом, в жару и духоте, где в камере находились по девять-десять человек. Затем была следственная тюрьма в Жодино и государственный адвокат, который, по словам Алексея, саботировал попытки его жены ускорить следствие.

«Я месяц-второй-третий сидел под следствием, ничего не происходило. Жена тогда пыталась сдвинуть дело с мертвой точки, на что он ей ответил: "Вы за своим ребенком лучше смотрите". Мы тогда поменяли адвоката, конечно».

В жодинской тюрьме Алексей, оправившись от первого шока, попытался разобраться в своем деле. Помогал ему другой политзаключенный: он рассказал Прохорову о существовании Уголовно-процессуального кодекса и о юридических нюансах, с которыми тот раньше не сталкивался, а также помогал готовиться к суду.

В апреле 2023 года минчанина приговорили к трем годам колонии по обвинению в разжигании вражды. Первое заседание было открытым, но потом процесс закрыли — из-за наличия в материалах дела персональных данных «потерпевших» сотрудников милиции.

«Приговор был открытый, приехали жена, мама и теща. Судья дала три года. Я особо в такой срок не верил, но меня люди морально настраивали, говорили: смирись, по твоей статье не будет меньше двух. То есть там есть и арест, и химия, но никому этого не дают. Я смирился, конечно, но рассчитывал на два. Судья [Светлана] Черепанова вроде бы пыталась делать вид, что она порядочная женщина, но вся ее предвзятость была видна. Мне потом рассказывали, что когда жена стояла в коридоре после приговора и плакала, судья мимо нее шла и улыбалась».

«Спрашивали, что за комментарий я написал и не охерел ли я». Колония

Отбывать срок Алексея отправили в могилевскую ИК-15, которую сами заключенные называют «красной зоной»: там нет неформальной иерархии, а все правила устанавливает администрация. Его встретил заключенный, сотрудничающий с администрацией, а в карантине руководство колонии расспрашивало новоприбывших о прошлом и задавало вопросы, в том числе касающиеся сексуальной ориентации.

В карантине Прохорова несколько раз проверяли на готовность сотрудничать с администрацией: завхоз расспрашивал его о словах и действиях других заключенных.

«Я дал им понять, что никого сдавать не буду. На удивление обошлось без ШИЗО. Меня только однажды туда завели — а там сидят начальник колонии, оперативник, психолог. Стали спрашивать меня, что за комментарий я написал и не охерел ли я. Я ответил, что написал на эмоциях. Предупредили, чтоб я особо не высовывался, а то у меня будут проблемы.

Но я и не планировал. Я старался со всеми спокойно и не перебарщивать, потому что объективно — сила на их стороне. Если они захотят, ты из этой колонии вообще не выберешься никогда. А мне хотелось побыстрее домой. Но совесть моя спокойна: я за это время никого не сдал, никому не жаловался».

«Как бы там не было, но я человек и хочу, чтобы меня уважали»

В ШИЗО Алексея так и не отправили — ни разу за все время, проведенное в колонии. Уже в отряде он оказался в более привилегированном положении: по профессии Прохоров — сварщик, а такие специалисты были особенно востребованы на производстве.

В колонии он вместе с несколькими другими сварщиками изготавливал детали для Могилевского вагоностроительного завода. Работы было много, и выполнять ее требовалось в сжатые сроки.

Понимая свое положение, минчанин иногда позволял себе оспаривать рапорты, которые на него составлял мастер производства — то, что для других заключенных могло бы закончиться серьезными последствиями.

«Мы делали люки для вагонов — срочно нужно было отдавать заказ. Лето, форма мокрая — хоть выжимай. Я расстегнул пуговицу, пошел покурить в цех. Это не установленное место для курения, но все там курят. И тут ко мне подходит мастер с претензией: почему ты расстегнутый? Я объясняю, что очень жарко. Он снова: "А почему ты тут куришь?" Я говорю: "Тут все курят". Он такой: "Ну всё, тебе рапорт". Типа я ещё и медленно работаю.

Я решил, что я это так не оставлю. Тут работаешь просто как проклятый, здоровье свое на эту работу кладешь, а он тебя будет какими-то рапортами пугать. Захожу к нему в бытовку, говорю: "Пойдемте к начальнику колонии, будем по камерам смотреть, кто как работает или не работает. Почему ко мне такое предвзятое отношение? Постоянно только: "Прохоров, Прохоров, Прохоров", — я только это и слышу. Я что тут, один работаю. Как бы там не было, но я человек и я хочу, чтобы меня уважали"».

После этого мастер не стал наказывать Алексея за расстегнутую пуговицу и курение. Позже Прохоров попросил перевести его в другой отряд — терять ценного специалиста на производстве в колонии не хотели.

Сам Алексей предполагает, что именно из-за своей востребованной профессии он так и не попал под помилование. За девять месяцев до освобождения ему предложили написать прошение. Он согласился, но ответа так и не получил.

«Я подумал — почему бы и нет, может, мне повезет. Я хотел быстрее домой, к дочке. Месяц проходит, второй, третий. Я понял, что я слишком хороший сварщик, чтобы меня отпустили заранее. Но это ожидание — это очень жестко, каждый день ты надеешься, что тебя отпустят. Плюс тогда еще жена подала на развод, это был двойной стресс. Я очень сильно похудел: когда меня задерживали, я весил 93 килограмма, а с этим стрессом похудел до 71. Просто от нервов».

«Были периоды, когда я думал, что просто сердце остановится». Развод

Развод стал для Алексея неожиданностью. Со временем жена постепенно отдалялась, но в какой-то момент он без каких-либо объяснений получил уведомление о судебном заседании по расторжению брака.

«А потом пришло решение суда о том, что развели. Даже не дали время на примирение, ничего такого».

Позже Алексей узнал, что во время его заключения у жены был роман — с бывшим сокамерником Прохорова по следственной тюрьме в Жодино.

«Он (раньше меня — МЗ) вышел на свободу, но познакомились мы с ним в СИЗО. А статьи у него были — что-то вроде истязание или угроза убийством, из-за того, что он подрался со своей бывшей девушкой, а она написала на него заявление. У меня тогда просто тряслась голова, у меня был шок, я с ума сходил, в груди все сдавливалась. И узнал я про это за два-три месяца до освобождения. Было пару периодов, когда я думал, что у меня просто сердце остановится, я прямо тут лягу и из этой зоны больше никогда не выйду».

«Ты живешь в моем сердечке». Встреча с дочкой

На свободу Алексей вышел 1 марта 2025 года, полностью отбыв назначенный срок. У выхода из колонии его встретил друг. Первым делом он привел себя в порядок и поехал на встречу с дочерью.

«Она меня сразу же узнала, улыбалась, говорила, что я похудел. Она плакала, я нет — я уже привык не показывать свои эмоции. Она, конечно, так подросла за это время, а в моих воспоминаниях она все еще была той маленькой девочкой. Обнимает и говорит: "Папа, у тебя так сердце стучит!" Я отвечаю: "Конечно, потому что ты живешь в моем сердечке"».

Сейчас Алексей подал документы на международную защиту в Польше. С дочерью он пока общается только по видеосвязи и надеется, что в ближайшее время сможет решить визовый вопрос и чаще видеться с ней вживую.