«Били с садизмом: закованного в наручники человека, толпой на одного». История инкассатора Яна Папковича, которому дважды добавляли срок в колонии

Можно не выйти никогда

34-летний минчанин Ян Папкович отсидел больше 4 лет в колонии. Большую часть из этого срока он находился в ШИЗО и ПКТ, в подвале, холоде, голоде, изоляции и без передач.

— Ты в плену находишься, с тобой все что угодно могут сделать, — так он описывает способы давления на тех, кто пострадал за свои убеждения.

Попав в колонию после СИЗО, в жилой зоне он провел всего две ночи. Потом получил фиктивное нарушение и был отправлен в штрафной изолятор. Максимум, который могут дать — 15 суток ШИЗО. Но под конец этого срока администрация вызывает заключенного на комиссию, где снова «находит» нарушение и добавляет следующие 15 суток. Так Ян провел в холодной камере, куда нельзя взять никаких вещей, и нет ничего, кроме табурета, прикрученного к полу, два месяца без перерыва. Его еще не раз помещали в ШИЗО и ПКТ, от недосыпа и голода в таких условиях у парня появились галлюцинации.

— Кто-то сидит, может передачку получить, в магазин сходить. В ШИЗО у тебя нет ничего. По-разному можно проходить этот путь. В ПКТ «полегче»: выдают постельные принадлежности, ночью можно согреться и можно читать.

Как и остальных заключенных, Яна отправляли на работу в колонии. Из-за того, что политический — на самую «лютую»: раскатку бревен вручную, где нужно поднимать «здоровые плахи», разделку проводов. Собирали также части снарядов, ящики для «Градов», патронов, гранат.

— Работа адская, тяжелая, загоняют туда политических. Это унижение достоинства, противоречит и моим принципам. Нет, отказываешься? Нарушение — и ШИЗО.

Яну предлагали сотрудничество в колонии (доносить на заключенных, по заданию администрации устраивать конлфикты, давление), не согласился.

— Я непокорный в силу характера, убеждений. Начинали ломать.

Через полгода на него завели еще одно уголовное дело, по статье 411 — о неповиновении администрации и добавили к приговору еще 3 месяца, общий режим заключения был заменен на строгий. Под конец срока ему накинули еще 9 месяцев — снова через новое уголовное дело о неповиновении.

— Срок — это понятие относительное. Можно получить два года и не выйти никогда. Как у меня было: четыре изначально, потом начали накидывать. Это может длиться сколько угодно.

Поэтому он был удивлен, когда его выпустили раньше срока — «помиловали».

«Я думал, что у меня есть жена, ехал к ней»

Яна освободили в декабре 2025 года, он оказался в группе из 123 политзаключенных, которых вывезли в Украину, а затем в ЕС. Тогда же освободили Марию Колесникову, Виктора Бабарико, Максима Знака, Марину Золотову и других.

На свободе его ждала большая семья: родители, двое детей и два старших брата, перебравшихся в Польшу. Один из них, Алесь, также был репрессирован и отсидел почти 2 года в колонии за протесты. При задержании его избили при родителях.

— Приехал, семья развалилась. Я ехал, думал, что у меня жена есть. Пока был в колонии, мы переписывались.

За 10 месяцев на свободе Ян видел Анастасию дважды: последний раз — в суде по их разводу, процесс начался на днях. С девушкой пока остался и пес Папковича — 13-летний терьер Фред, в которого спецназовец выстрелил и ранил при задержании пары.

— История неприятная, но закономерная. Семьи распадаются, не выдерживают заключения близких. Не вытягивают разлуку, переживания. Вот такая побочка заключения: ломается не одна жизнь, а разрушаются целые семьи. Печально все это. Для меня это был удар. Уже повеселее.

«Медиазона» поговорила с Анастасией в 2022 году, после штурма их квартиры и задержания она уехала из Беларуси. Группа задержания ворвалась к ним за день до запланированного отъезда: к тому моменту старший брат Станислав, переехав первым, снял во Вроцлаве дом для семьи. Средний брат Алесь вернулся из Грузии, чтобы сделать визу, а младший Ян уволился из службы инкассации накануне.

Били при задержании, в СИЗО, в колонии

Следствие предъявило Папковичу обвинение по двум статьям: протесты и подготовка к участию в войне в Украине. Основаниями для обвинений стала «какая-то переписка, полученная непонятным путем», по словам Яна. Среди его друзей — беларуские добровольцы, которые сейчас воюют в составе ВСУ.

— Где-то я в поле зрения попал, вели меня, отдел контрразведки. Обсуждения и поддержка Украины, конечно, были, я не мог не поддерживать. Видимо, для них опасность представлял, поэтому меня решили закрыть. Я и не отрицал перед ними своей позиции никогда.

При задержании «чекист», как он назвал следователя, ввел в телеграме пароль, который ему продиктовал Ян. Приложение удалилось со всеми чатами, а списку контактов было разослано сообщение о том, что Ян задержан.

«Палочка-выручалочка» с БТ

В колонии Яна вызвал сотрудник КГБ: «Ты будешь давать интервью, это твоя палочка-выручалочка». Но разговор с пропагандисткой, приехавшей снять сюжет в колонии, «не задался». Яна показали по БТ, представив «наемником».

— Я знал, что ничем хорошим это для меня не обернется. Так и поехал в ШИЗО после съемок.

В заключении его не раз допрашивали о беларусах, которые сейчас воюют на стороне Украины: в каких подразделениях они служат, какая численность, какую работу выполняют, на каком направлении.

На вопрос о том, думал ли он после освобождения уйти добровольцем на войну с Россией, Ян отвечает, что пока ему нужно «повоевать на своих фронтах здесь»: месяц назад из Беларуси к нему приехали дети, 9-летний сын и 11-летняя дочь. Их мама, с которой Ян в разводе, осталась в Беларуси.

— Здесь у меня обязанности жесткие, ответственность перед детьми. Подвергать их риску одиночества… Зброю в руки я успею взять, всему свое время. Сейчас же резко роль отца выпала: четыре года непонятно где был. Прихожу в себя, вспоминаю, что я отец.

Тренер по боксу и неформальный лидер в СИЗО

Детей Яна во Вроцлав привезли его родители, они тоже уехали из Беларуси, будут обосновываться в Польше.

Ян устроился работать тренером по боксу, кикбоксингу и муай-таю. Единоборствами серьезно занимался с детства и всю жизнь, даже находясь под следствием в СИЗО, тренировал людей.

— В камере на Володарского стал неформальным лидером, как меня описывали в документах. В камере было 30 человек, я там тренировался, других тренировал, мужской какой-то коллективчик. Угрожали, вот мол, консолидируешь людей.

Минчанин ведет тренировки для взрослых и детей, говорит, что доход зависит от рекламы, как она сработает.

Он говорит, что тренировки помогали ему справляться и первые месяцы после вынужденного «переезда» в Польшу. Ян много занимался, «упарывался» — так проживал адаптацию к новой жизни, которая не закончилась до сих пор.

— Первый месяц что я делал? Вспоминал, наверное. Я еще «где-то там» был мыслями. Раньше общительный был человек, сейчас мне лучше в одиночестве, как было в «камерной системе», закрытой. Очень много тренировался как приехал, постоянно. Но я-то что? Есть люди, что прямо сейчас сражаются на других рубежах, гибнут. Мне-то просто надо становиться на лыжи заново, учиться жить, налаживать работу.

Справедливость неизбежна

Сейчас Ян учит польский язык и работает с психологом. Он признается, что после освобождения столкнулся с «ментальными проблемами»: первое время ему было сложно сосредоточиться даже на фильме или книге.

— Я сейчас хорошо питаюсь, отсыпаюсь, а вспоминаешь людей, которые сейчас там проходят огонь и воду… Помню как вчера, как с ними был. Это неприятное чувство, оно никуда не уходит.

Папкович говорит, что заключение изменило его способность радоваться обычным вещам. В колонии он читал Солженицына и запомнил сравнение бывших заключенных с рыбами — бесчувственными.

— Перестал радоваться. В плену когда был, шоколадную конфету съел — если тебе перепала — радости полные штаны. Здесь все есть, но удовольствия от жизни не получаешь, все серо. Я не знаю, восстановлюсь ли. Как вспомню, что там происходило… С каким рвением они пытались меня переделать, перевоспитать. А так что — восстановился, працую.

В заключении Ян замечал, что постепенно становится более недоверчивым к людям. В ШИЗО ему иногда казалось, что о нем все забыли. Он рассказывает, что пытался бороться с этими мыслями, чтобы не ожесточиться.

— В этой системе люди себя показывают не с лучшей стороны, начинаешь меньше доверять, разочаровываешься. Потом начал отгонять эти мысли. Спрашивал: а зачем я здесь? Я считаю, что за высшие качества борюсь, добро есть добро, а зло — это зло. И если начинаешь уподобляться, ненавидеть людей, то ничем не отличаешься от тех, кто меня сюда посадил.

Папкович говорит, что старался помогать другим заключенным — не только политическим. Иногда покупал продукты на деньги со своего счета и делился ими, хотя администрация колонии препятствовала такой помощи. Приходилось искать способы делать это незаметно.

— Я научился жить в этой маленькой вселенной, каждая колония — свое княжество с махинациями, обходными путями, схемами. Контролеры этим и занимаются: следят, чтобы ты лишний кусок хлеба в рот не положил.

После освобождения Ян стал менее эмоциональным. Говорит, что раньше был более общительным, а теперь чаще предпочитает одиночество.

— Я немножко похолодел, какие-то вещи не цепляют, как раньше могли зацепить. Сентиментальности нет, более суровый становишься, не удивляешься ничему. Понимаешь, что у большинства людей все же меркантильный интерес к жизни. Внутреннее разочарование, чисто на своей волне едешь.

При этом Папкович надеется, что заключение не слишком изменило его самого. Он по-прежнему верит в справедливость.

— Надеюсь, я не сильно поменялся все же. Все равно верю в справедливость и добро. Считаю, что все люди, которые совершали эти действия, имели отношение к страданиям и сломанным судьбам, должны понести за это наказание, начиная от судей и заканчивая контролерами. Вы же госслужащие, шли защищать общество, а вы наоборот. Почему у меня всегда с сотрудниками были споры: они не тем занимаются, чем надо.

— Верите в справедливость?

— Что значит «верю»? Я знаю! Это неизбежно, вопрос времени. История все расставит, надо подождать. По призванию я воинствующий человек, за справедливость всегда. Добро должно быть с кулаками, как говорится. Конечно, хотелось бы вернуться домой, в места, родныя сэрцу. Пока приходится змагацца тут, учиться жить, но дом-то наш там, и хотелось бы приносить пользу именно своему обществу. Но так просто это не получится, дипломатия не работает.