«Когда же оно перестанет болеть?» Две главы из новой книги Юлии Артемовой о побеге, доме и войне

Книга Юлии Артемовой выходит в издательстве «Мяне няма». Купить можно тут.

Глава 4. Welcome refugees (отрывок)

У меня нет чувств, кроме одного — я превратилась в боль, в тоску по дому. Я открываю ленту инстаграма и смотрю, как мои друзья гуляют по Минску, из любого кадра выхватываю Минск — угол здания, лавочку, дерево. Я впитываю каждую мелочь, и она отзывается во мне болью, я снова лезу пересматривать фотографии в своем телефоне, те, что сделала я сама, без всяких сентиментальных побуждений — и еще больше расковыриваю рану. Овощи и черешня, купленные на Комаровке. Букет белых пионов в кувшине на кухонном столе. Пошарпанная стена, от которой откололась штукатурка, с красными буквами «Жыве». Поле в Новинках. Фуюца дремлет на подоконнике, свесив лапы вниз. Селфи с подругами на балконе модного ресторана с очень маленькими порциями: с одной стороны открывается вид на Красный костел и Дом Правительства, с другой — на тюрьму. Болит — и я отбрасываю телефон в сторону.

Болит не потому, что я ковыряю, нет. Я ковыряю, потому что болит, болит так, что хочется удостовериться в этой боли, взглянуть на рану в упор, рассмотреть ее края. Я щупаю ее, будто пытаюсь ответить на главный вопрос:

— Когда же оно перестанет болеть?

Я задаю этот вопрос каждому, до кого могу дотянуться.

— Я уверена, ты очень скоро вернешься. Людей выпустят из тюрем. Это закончится раньше, чем ты думаешь.

Я закатываю глаза и ничего не отвечаю.

— Ты понимаешь, что можешь никогда не вернуться? — спрашивает меня Женя.

— Нет, не понимаю. Нет, даже не рассматриваю такой вариант. Не смей так говорить.

— А вдруг мы захотим остаться?

— Я не захочу, я точно знаю! Все, мне надоел этот разговор.

Когда же оно перестанет болеть? Нет никого, с кем бы я могла поговорить об этом. Никого, кроме Насты. Она уехала в Ригу чуть меньше года назад.

— Мабыць, нiколi, — спокойно говорит Наста. — Але ведаеш, недзе праз паўгады табе стане iстотна лепей, яно неяк адпусцiць. Так, будзе накрываць час ад часу, але такога вострага болю ўжо ня будзе.

Как ни странно, от этих слов мне становится легче. Они честны, не пытаются меня успокоить или отвлечь, как капризного ребенка, я верю им, хотя они и не обещают счастья, лишь покой и облегчение, избавление от этой пока еще сложно переносимой боли.

Мы с Женей сразу решаем, что будем вместе — куда я, туда и он. Но долго спорим о том, что делать с квартирой. Я предлагаю продлить аренду на пару месяцев, собрать оставшиеся вещи по коробкам и оставить там. Политическая ситуация может измениться, и тогда нам будет куда вернуться, мы радостно откроем коробки с нашим прошлым. Я не столько верю в такой исход, сколько не могу пережить то, что квартира, в которой мы прожили одиннадцать лет, больше не будет нашим домом, я не могу ее отпустить. Мне хочется думать, что через полгода все как-то решится, и я вернусь. Некоторые спрашивают — «Это же ваша квартира? Нет? Съемная? Тогда странно, чего ты так убиваешься». Женя отговаривает меня — уезжаем, значит, уезжаем, зачем отрезать хвост по кусочкам. Если вернемся, будем искать другое жилье. Да и кто будет вывозить наши вещи, если нас в Минске уже не будет?

Друзья и знакомые спрашивают, чем помочь. На меня обрушивается бесконечный поток ненужного сочувствия, вздохов, лучей поддержки, которые я пытаюсь конвертировать в реальную помощь. Мне нужно лишь одно — чтобы кто-нибудь пустил Женю, Петру и Фуюцу на неделю пожить к себе, мне страшно, что могут прийти к нам. И особенно тревожно за кошек — Женя теперь один, если его заберут, с кем они останутся? Мне хочется спрятать то единственное дорогое, что осталось дома. Но к Маше нельзя — она сама боится, что к ней придут. К родителям — глупо, все равно, что спрятаться на самом видном месте.

На просьбу откликается лишь трое — те, к кому идти не очень безопасно. Остальные передают лучики поддержки.

«Можем вписать только Женю, у нас кошка, другие животные для нее стресс».

«Вот если бы без кошек…»

«Ты извини, но у меня всего одна комната».

Всех извиняю и мысленно шлю к черту.

Я придумала удобный способ дистанционной сортировки вещей. Женя раскладывает их на полу или кровати, фотографирует, а я над каждой вещью ставлю эмодзи: зеленая галочка — взять с собой, красный крестик — выкинуть, стрелочка — отдать, иконка пары с детьми — отвезти к родителям.

Я неохотно выкидываю вещи: только наполовину использованную косметику или одежду, которую так давно не носила, что успела забыть о ее существовании. Мне больно выбрасывать вещи, поэтому то, что мы не можем взять с собой, я пытаюсь раздать. Прошу Ксюшу забрать крупы, замороженные овощи, мясо, только начатый шампунь, кремы, которыми я так и не успела воспользоваться.

— Я возьму шампунь и крем для рук, а еще пачку гречки, остальное мне не надо, — то ли скромничает, то ли капризничает Ксюша.

Я закрываю окошко сообщения и начинаю рыдать. Ксюша бесит — не знаю, что там у нее в голове и на уме, да и выяснять не хочу. Ксюша, ты спрашивала, чем мне помочь? Вот лучшая помощь, забери что-то из моих вещей, приюти, дай новую жизнь, в конце концов отдай кому-то из своих подруг! Ты не представляешь, что такое выкидывать то, что недавно покупала для себя, в свою жизнь, которой теперь нет. Не дай бог тебе, Ксюша, когда-нибудь понять, прочувствовать это на себе. Мне безумно хочется, чтобы мое раскіданае гняздо не превращалось в свалку, мне хочется каждую вещь отдать в добрые руки, будто я раздаю не макароны и гель для душа, а двухмесячных теплых котят, пахнущих молоком.

За дело также берется мама, которой Женя перевез на хранение часть вещей.

— Ой, столько тут всего! — причитает она. — Может, продать твой компьютер? Может, отдать кошачью переноску Игорю?

Она постоянно жалуется, как много места занимает мое барахло. Я молча злюсь на нее — будто я по своей воле уехала, будто я нерадивая молодая мать, которая бросила детей на бабушку и убежала в ночь по росе пить полусладкое вино под песни группы «Пошлая Молли».

— Я не хочу отдавать переноску Игорю, — я так злобно стучу по клавиатуре, что проходящий мимо Андрей заглядывает в комнату и взглядом спрашивает, все ли в порядке. Я киваю, мол, ничего особенного, и он идет дальше, на кухню.

— Тебе что, жалко? Чего она будет стоять и занимать место? — продолжает мама.

— Да, мне жалко. Это моя переноска, мои вещи, я вернусь и буду ими пользоваться, я не умерла, я не на том свете, я не там, откуда не возвращаются, почему вы все меня хороните?

Мама молчит, я тоже. Через пять минут пишу примирительное «проехали». На следующий день она начинает заново: ой, так много вещей, куда бы их сложить, уже и места им нет.

Глава 13. Так выглядит война (отрывок)

На этот раз беруши не помогли. Я просыпаюсь и точно знаю от чего — меня разбудили звуки взрывов. Если быть точнее, не столько звуки, сколько дрожь, вибрация. Возможно, я ничего не услышала, а почувствовала встревоженным, напряженным телом и от этого ощущения проснулась. Рядом безмятежно спит Женя — значит, это где-то далеко. Подхожу к окну — никаких сполохов, обычная ночь, только вдоль проспекта не горят фонари. Ответ нахожу быстро:

За оперативною інформацією, ворожий літальний Апарат був збитий силами Українського ППО та впав у Дарницькому районі Києва.03:43

У Києві на вул. Кошиця 7 горить 9 поверховий житловий будинок, пише радник міністра внутрішніх справ Геращенко. Його гасять рятувальники. Ймовірно, багато жертв серед мирного населення. 04:02

Я гуглю адрес — четырнадцать километров от нашего дома. Довольно далеко. Чем таким они нас обстреливают, что даже за четырнадцать километров я, спящая, это чувствую?

Не понимаю, как распорядиться оставшимся отрезком ночи. Разумнее всего поспать, но как заснуть в таких обстоятельствах? Возможно, удары повторятся, и на этот раз прилетит по нашему району. Пока я рассуждаю, слышу второй взрыв — кажется, бахнуло рядом. Я лежу в полной темноте, уставившись в потолок: что мне теперь делать? Реальность разбивается на микрорешения, каждое из которых принимать мне. Попытаться заснуть дальше или будить Женю? Если будить, то зачем: чтобы эвакуироваться или обсудить план действий? Если эвакуироваться, то куда: в один из вчерашних подвалов, в бар «Торвальд» или на станцию метро (и, кстати, пускают ли сейчас туда)? Решаю, что если услышу еще один взрыв, то все-таки разбужу мужа. К счастью, взрывов больше нет, через полчаса я засыпаю.

Утром просыпаемся одновременно. Женя выглядит бодрым, выспавшимся, я же разбита ночным пробуждением. Мы так по-разному переносим происходящее, разница в характерах формирует разный опыт, разные ожидания. Я злюсь сама не знаю на кого за то, что полночи прислушивалась к взрывам, за то, что лежала один на один с необходимостью принять решение, за то, что мы вместе с Женей, но я чувствую себя такой одинокой, держащей на себе всю тяжесть этого мира.

За окном слышится гул. Я выхожу на балкон и вижу, как по проспекту Лобановского едет колонна военной техники. Мы молча готовим завтрак на кухне. Кошки крутятся тут же, под ногами, рядом с нами. Я накладываю в миску творог, заправляю его вареньем, завариваю чай, глядя в телефон. Новости, в которых нет ничего нового, — бесконечный поток названий городов и деревень, заявления, заявления, заявления, сообщения, сообщения, сообщения. «Как вы?», «Юленька, как прошла ночь?», «Вы в порядке? Пишут, что Киев обстреливали». Мне теперь каждое утро на них отвечать? Всем по нескольку раз рассказывать, как я? Как я — теперь самая неинтересная тема на свете, особенно для меня самой. Через приоткрытый балкон доносятся звуки воздушной тревоги. Я срываюсь на Жене:

— Бесит, что ты ведешь себя так, будто это обычное утро, а не война.

— А что я по-твоему должен делать?

— Что хочешь. Я пойду в укрытие.

Я забираю тарелку с едой, чашку с чаем и иду в ванную. Поставив завтрак на пол, я возвращаюсь за кошками: отношу в ванную Фуюцу, иду за Петрой, открываю дверь и Фуюца выбегает наружу. Глядя на мои мучения, Женя подхватывает кошку и приходит завтракать ко мне.

Я сижу на полу, жую сухой творог, чай уже давно остыл, не хочу его пить. Есть не очень-то удобно, голода я не чувствую — завтрак можно было бы и пропустить. Петра лезет в тарелку, хватает творог, я не прогоняю ее — пусть хотя бы она поест. Никаких взрывов, к счастью, не слышно.

— Мы что, так и будем сидеть здесь весь день? — спрашивает Женя.

Я молча пожимаю плечами.

— Чем сегодня займемся?

— Я не знаю, чем занимаются люди, когда у них война.

Мы все купили, каких-то важных, срочных дел у нас нет. Бесконечно скролить новости — не выход. Нам и правда нужно придумать какое-то занятие, на что-то отвлечься, иначе время будет тянуться бесконечно.

— Давай сделаем уборку, — предлагает Женя.

Я закатываю глаза. Кому сейчас нужна чистота в доме?

— Лучше соберем наконец этот чертов тревожный чемоданчик.

Согласие достигнуто — Женя прибирается, а я пакую вещи первой необходимости.

После того как звучит отбой тревоги, мы выходим из ванной. Женя снимает с сушилки постиранное белье и складывает в шкаф, а я сажусь перебирать документы. После этого отвечаю на сообщения. Сперва пишу маме, потом копирую и отправляю это же сообщение Барановой, моей подруге, с которой мы вместе работаем, потом — Насце, Маше и далее по списку. С каждой завязывается переписка, состоящая из одинаковых вопросов. Чтобы сэкономить время, я добавляю маму и подруг в общий чат, который иронично называю «Оперативные сводки». Теперь все новости я буду скидывать туда.

В рабочем чате пишут, что собирают людей из киевского офиса на эвакуационный автобус. Вчера один такой благополучно уехал в Польшу, но появились новые желающие, поэтому компания будет искать второй автобус. Я зачитываю это сообщение Жене вслух.

— Ты хочешь эвакуироваться? — спрашивает он.

Я не знаю, поэтому отвечаю:

— Я не знаю.

И спрашиваю его:

— А ты хочешь?

Женя неопределенно кивает головой.

— Мы же решили, что остаемся, — не то спрашивает, не то утверждает он.

— Я боюсь, что сейчас, пока у нас есть возможности, мы их упустим, а потом застрянем тут в блокаде и не сможем выехать. Никакого выбора не останется. Будем голубя на костре жарить и топить снег, чтобы добыть из него воду.

Мы молчим. Каждый из нас будто хочет переложить бремя принятия решения на другого. Это невыносимо — вчера мы определились, окончательно, а сегодня, оказывается, что нет. Получается, каждый день приходится принимать решения заново, и не просто решения, а такие, от которых зависит твоя жизнь. Женя больше не смотрит на меня как на тревожную идиотку: я оказалась права, все мои страхи сбылись, чего же еще?

Я спрашиваю в чате, во сколько автобус. Никто точно не знает. В офисе собираются люди, не только те, кто хочет уехать. Это коллеги, которым страшно в одиночку, они приходят, чтобы побыть рядом, вместе переживать войну и скроллить тревожные новости.

— Ты тоже можешь приехать с мужем. И кошек своих бери. У нас есть вода, еда, генератор, — пишет мне эйчарка.

Мы размышляем вслух, делимся сомнениями: это другой конец города, если ехать, то с кошками и чемоданом. Быть среди других людей как-то проще, не так тревожно. Наверное, стоит принять предложение.

— Давай собираться, — в конце концов произносит кто-то из нас.

Мы выносим в центр комнаты два чемодана: один огромный, по пояс, с поворотными колесами. Другой поменьше, стандартный, формата ручной клади Ryanair. Его мы купили перед полетом в Сербию в 2011 году. Чемоданы распахнуты, в тот, что поменьше, тут же укладывается Петра.

Посуду, полотенца и постельное белье мы решаем оставить. Книги — тоже. Беру только свои: у меня осталось пять-шесть экземпляров «Революции», теперь переправить ее контрабандой в Украину будет гораздо сложнее. Моя книга тоненькая, в мягкой обложке, весит всего ничего — это оказывается преимуществом.

Очевидно, мы не сможем взять всю одежду, многое придется оставить. Я отбираю вещи для чемодана следующим образом. В первую очередь я беру теплое сезонное и удобное, то, что я буду носить прямо сейчас: байки, свитера, спортивные штаны. Летние босоножки и платья? Отбой — дожить бы еще до лета. Конечно же кладу белье, потому что трусов много не бывает. Носки — обычные и теплые. Остается немного места, я беру вещи, которые очень люблю. Так, в чемодан отправляется мой лиловый плащ, летний и непрактичный в реалиях войны, но где же я еще найду такой? Платье, которое мне очень идет, — рука не поднимается оставить. Зачем-то кидаю в чемодан купальник — так тяжело найти тот, который тебе нравится, да и сколько места он занимает? Я вспоминаю ошибку, которую допустила, когда уезжала из Беларуси: не взяла с собой ничего красивого и первое время ходила в обносках. Так, за сбором вещей я понимаю, как мое сознание раздваивается: с одной стороны, я думаю только о здесь и сейчас, с другой — мне важно надеяться, что в моей жизни возможно будущее, в котором мне пригодится купальник или будет повод надеть красивое платье.

Решаем отдельно сложить вещи, которые не будем брать с собой. В этот момент я совсем не думаю об их дальнейшей судьбе и не допускаю вариант, что мы когда-нибудь заберем их, сможем снова пользоваться. Крем для лица, дезодорант, шампунь, сахарница, сковородка, полотенце, стаканчик для зубных щеток, бумажные светильники-звезды. Они проходят через мои руки, как через сканер на кассе в магазине, только вместо цены в голове всплывает история каждого предмета: как не хотела покупать сахарницу, как мама вместе с книгами передала крем, о котором я не просила, но которому была так рада, как решила, что бежевой ванной комнате не хватает цвета и выбрала стаканчик для щеток красивого бирюзового оттенка. Я пишу про вещи так, будто они живые, в каком-то смысле так и есть. Я ощущаю их как клетки, из которых состоит моя жизнь. Сами по себе они ничего не значили, но все вместе составляли тело моего ежедневного существования.

Зачем мы упаковываем их, если, скорее всего, никогда уже не увидим? В этом есть что-то ритуальное, какая-то дань уважения и к самим вещам, и к жизни, частью которой они были. Будто бросить их совсем нельзя. Но и этот ритуал дается мне тяжело.

Закончив со сборами, Женя идет мыть посуду, которая осталась после завтрака. Потом он начинает чистить плиту, протирать стол, подметать.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Какой смысл? Завтра этого всего уже может не быть.

— Потому что так надо, — отвечает Женя.

— Надо кому? Нас здесь не будет.

— Я делаю, потому что считаю это правильным.

Я словно говорю не с Женей, а с самой собой. Я не отговариваю его, я пытаюсь получить собственный ответ на вопрос. Это что, мы так прощаемся с домом, в котором прожили полгода? Полюбили ли мы дурацкую коричневую квартиру?

У Жени есть собственный ритуал: напоследок он делает фотографию сложенных в шкафу вещей, обходит все комнаты. Мне прощание с домом дается тяжело: я не делала этого в Минске, по незнанию — не думала, что была там в последний раз. Не делаю этого и сейчас. Ничего не обхожу, не фотографирую, не осматриваю, стараясь запомнить. Я хочу побыстрее отсюда уйти, необходимость прощания душит меня.

Мы вызываем такси через приложение. Через минуту водитель откликается на наш заказ, будто и нет никакой войны, будто сегодня самый обычный день.